Сказка

188805_132943546775346_4457678_n

Был февраль, шестое число. Практикантка Соня Сливкина сидела на уроке математики. Притихшие дети писали самостоятельную работу. Соня, которой нечем было заняться, мерзла и разглядывала затылки шестого «В».

За первой партой – толстенькая девочка в очках, отличница, зовут ее Лиза. Волосы у нее красивые, густые. Рядом с ней мальчик Саша Мартемьянов, тоже в очках. Тоже, может, отличник: сидит, старается, к соседке в тетрадь не подглядывает. Хотя вообще он такое шило… Соня стала придумывать, что бы такое сделать с Мартемьяновым, чтобы он сидел и учился. Придумывалось не очень.

Со вторника у нее начиналась активная практика, ей нужно было отвести 20 часов русского языка, а в шестом «В» учились живые, любознательные дети, им сложно было прозаниматься спокойно все 40 минут урока. Математичка с ними справлялась на раз. Вошла, поздоровалась, и всё – класс работает, так что мозги дымятся! Ирина Викторовна ее зовут. Соня записывала, кого как зовут, в блокнот, надеясь со временем все запомнить. Клёвая тетка математичка. А вот про биологичку такого не скажешь – клуша, квохчет и смотрит, кого бы клюнуть. Но зато все дети ее боятся и тоже сидят на уроке тихо. Соня поежилась и посмотрела на свои руки. Красные. Холодно.

По расписанию сегодня были еще география, история и русский язык у кураторши по имени Татьяна Васильевна.

Географию вела кудрявая мышь. Ее никто не слушал. Даже отличница Лиза с первой парты чертила что-то на листике. Соне казалось, что то же самое можно рассказать в двести раз интересней и в четыре раза короче. Она так намаялась, что на большой перемене, сидя в столовой, решила на историю не ходить.

Практикующих филоложек в тридцать девятой школе было четверо: Соня, Марина Робертовна, толстая Ленка Валевич и худенькая Юля Воронина по прозвищу Крепыш Бухенвальда. Они сидели и завтракали. Ленка спросила:

– Ну, барышни, как идет первый день?

– Столовка у них дешевая, – сказала Воронина своим мрачным голосом. – Только ездить сюда далеко.

– Из универа не завернешь, – с готовностью поддержала Ленка. – А вы что скажете, Марина Робертовна?

– У меня было два урока по специальности, русский и литература, – ответила Робертовна. – У Ковалевской. Она курирует.

– А зовут ее как? Татьяна Васильевна? – спросила Соня.

– Нет, по-другому, – сказала Робертовна. – Анна Владимировна. Или Михайловна. Не помню.

– Значит, у нас другой куратор.

– Да, у вас с Юлькой другой. Девки, мне наша понравилась. Представляете, она русский дает по Панову. И на литературе так живенько, дети разговаривают, не боятся.

– А у меня молчали и сидели по стойке «смирно», – сказала Юля. – Записывали под диктовку, что такое настоящая дружба. У Татьяны Васильевны. Пригнитесь, сверху.

Соня и Ленка пригнулись. Над их головами был пронесен поднос с едой и сказано слово «извините». Соня выпрямилась и увидела, как учитель с подносом, рыжий и неуклюжий, подсаживается к мужику в седых усах, который утром консультировал в учительской студентов-математиков из педа.

– Разрешите, Борис Натанович? – вежливо спросил рыжий.

– Разумеется, Михаил Матвеевич, – вежливо ответил математик.

Их столик стоял у окна.

И тут Соне показалось, что рыжий в тающем зимнем свете похож на ангела: тяжелый лоб, мягкие волосы, глаза прозрачной синевы и что-то в лице такое… Она сидела и пялилась на рыжего, позабыв про еду и соседок, пока Ленка не объявила:

– Всё, надо бежать! Звонок через три минуты!

Соня с Ленкой жили в одной комнате в общежитии. Правда, в последние пару ночей Соня жила на пятом этаже у историков, потому что к Ленке приехал ее одноклассник Толя и оказалось, что он любовь всей ее жизни.

– Тебе в какой кабинет? – спросила Ленка, размашисто шагая по коридору. Мимо них бежало огромное количество детей. Казалось, что бегут они сразу во все стороны.

– В двадцатый. Да я, наверное, не пойду…

– Что? – возмутилась Ленка. – Первый день в школе! А ты уроки прогуливаешь?!

– Да я это… – промямлила Соня, наблюдая, как в двадцатый кабинет загружается шестой «В». – Скучно. И спать охота.

– Спишь неизвестно где, вот тебе и охота, – сказала Ленка. – Давай возвращайся. Я так уже не могу. У нас с Толяном, конечно, любовь. Но совесть меня доконала. Я сама скоро спать перестану.

Соня увидела, как туда же в двадцатый входит боком рыжий Михаил Матвеевич с классным журналом под локтем, передумала уходить, сказала:

– Посмотрим, – и прошмыгнула за рыжим в полуприкрытую дверь.

Историк пропустил ее и хмуро осведомился:

– Вы кто?

– Прохожу практику в шестом «В». Разрешите присутствовать на уроке?

– Практику по истории? – уточнил учитель. В школе толклись огромные толпы студентов, математиков, иностранцев, биологов, астрофизиков, и все они проходили практику. Даже у школьного психолога появился хвост из девицы с блокнотом.

– Нет, – сказала Соня и улыбнулась. – По филологии.

– А, – буркнул он. – Ну проходите.

Каллаган повернулся, пошел к своему столу, услышал, как она пробирается к последней парте, стараясь не стучать каблуками, и подумал: «На каблуках – значит, если снять туфли, будет немножко ниже». Инна Витальевна, которая работала в тридцать девятой психологом, на Новый год, после того, как они набрались, сказала, что он боится всех женщин, которые ему нравятся, и поэтому шуры-муры (она выразилась – отношения) с ними не заводит, а сам перед собой оправдывается тем, что они якобы выше ростом. По Фрейду, мужчины боятся любви, потому что любовь – это близость, а близость делает их уязвимыми. В одиночестве безопаснее. Он спросил, а про женщин Фрейд, интересно, что-нибудь пишет? Психологичка захохотала и отвечать отказалась, из чего можно было понять, что пишет, конечно. Он сказал:

– Здравствуйте, двоечники, – сел и открыл журнал.

Тема урока была средневековая. Про Францию, Карла какого-то, его войны, его политику, его сложные отношения с римским папой, его науки и его искусства. Спрашивал рыжий своеобразно.

– Казакова! Вставай, рассказывай, с кем он там воевал… А из-за чего? какие у него были интересы? …Ну, на фиг ему сдалась эта Швабия, идти ее завоевывать? …Правильно! Серебряные рудники его интересовали и разработки горных минералов, то есть в переводе на человеческий, что они там добывали, в этих горах, кстати, горы как назывались? Не знаешь? Правильно, Важин, Пиренеи. Вставай, раз влез в разговор, и давай дальше. Что они там добывали? А ты, Казакова, садись, тебе пока тройка. Имеешь возможность исправить. Тридцать минут до конца урока. Ну, Важин. Ну да, рубины и изумруды. А кстати, а кто это – они, которые добывали? Ну, кого этот Карл завоевывал? Ко-гоо? Садись, Важин, двойка тебе. Следующий… Сами или по списку?

Когда дошли до римского папы, Мартемьянов нагло спросил:

– А римской мамы у них там не было?

Историк остановился возле его парты и сказал:

– Нет. Мамы не было. Католичество, такие дела.

Соня увидела, как он улыбнулся, глядя сверху на мартемьяновскую макушку, и поняла, почему дети его не боятся, хотя двойки он раздает направо и налево.

Русский прошел не очень. Татьяна Васильевна все давала под запись. Мартемьянов и шевельнуться как следует не успел, а она на него так рявкнула, что он притих, прикрылся ушками и просидел, не дыша, до конца урока. Соня смотрела и думала: странно. Им же по двенадцать лет. Они на истории были вполне взрослыми. Разбирались во всем, точку зрения выражали. А на русском сидят, как кролики, и под диктовку по слогам пишут правило, которое можно прочитать в учебнике в том же виде.

– Надо писать, – убежденно сказала Соне после урока Татьяна Васильевна. – Иначе у них нигде ничего не останется. Ни в голове, ни в тетради.

И попросила забросить классный журнал в учительскую.

Соня остановилась в коридоре у подоконника, пролистала журнал до странички «История» и обнаружила, что фамилия у историка – Каллаган, умереть не встать. Семейное положение в журнале, к сожалению, не указывалось.

Фамилия Каллагану досталась от деда-ирландца, инженера-станкостроителя. В тридцатые годы он перебрался в Россию передавать опыт. В военное время его вместе с семьей и с заводом перевезли в Сибирь, тут они и остались. Сына его, Мэтью Каллагана, в паспорте записали Матвеем, внука назвали Михаилом, по-русски. О заморском происхождении не давала забыть библиотека, из которой младший Каллаган читал только русские книги, рыжие волосы, синие глаза, как льдинки, и иногда – одиночество, с которым невозможно было бороться. Но русским оно приходилось в масть. Так что семейной особенностью Каллаган его не считал.

На выходе из школы Михаил Матвеевич встретил свою бывшую жену Ольгу, свежую, румяную, красивую. Она всегда казалась ему красивой. Он все в ней любил. Любил, как она поправляет волосы, прищуривает глаза, когда читает или рассматривает что-нибудь, говорит, округляя низким голосом гласные. Она в любом положении была безупречна. А одиночество вообще шло ей на пользу. В одиночестве она расцветала.

– Здравствуй, – сказала Ольга. – Сто лет тебя не видела. Как поживаешь?

– Нормально, – ответил Каллаган. – Спасибо.

Не рассказывать же ей на крыльце, что дома холодно, идти туда неохота, хорошие книжки прочитаны… И вообще, не рассказывать же ей. Она вон вполне благополучно выглядит.

– Ну ладненько, – сказала Ольга, как будто не вполне ему поверив. – Если хочешь, приходи сегодня к Казанину. Он зовет на что-то из Альмодовара. Будут свои. Посидим, кино посмотрим.

– Не знаю, – сказал Михаил Матвеевич. – Во сколько?

– В шесть, как обычно. Я буду рада, если придешь.

Она ободряюще улыбнулась и потянула на себя тяжелую входную дверь.

Каллаган спустился по ступенькам и направился к дыре в заборе, через которую было ближе до остановки. Ольга здесь никогда не срезает. Она чинно обходит сад по расчищенному тротуару, сворачивает в калитку и парадной аллеей, меж подстриженных вязов идет к школе. Благодаря ей калитка выполняет свое предназначение. Все остальные лазают через дыру, и учителя, и дети.

Вообще, ей, конечно, сложно поддерживать близкие отношения. Они ограничивают ее свободу. Так, захотела – на фитнесс пошла после лекций. Или в библиотеку. Захотела – к себе кого-нибудь позвала. А тут все время приходится помнить про мужа. Звонить ему, говорить, что я там-то, приду тогда-то, не беспокойся. А то ведь он беспокоится. Разговаривать с ним приходится, спрашивать, что новенького, как дела… А зачем ей чужие дела и чужие новости? Каллаган до сих пор удивлялся, как это она! – все-таки! – вышла за него замуж. Он-то женился, надеясь, что она привыкнет к нему и даже, может, полюбит.

Не получилось.

Но она молодец. Продержалась почти два года.

Он зашел в книжный магазин, долго рассматривал книги, нашел себе Стругацких с комментариями, купил рядом с кассой игрушку, медвежонка. Зачем – непонятно. Ольга бы не купила. Каллаган вытащил из сумки медвежонка с довольной мордочкой, убедился, что он похож на сегодняшнюю практикантку, и бережно спрятал обратно. Завернул в продуктовый, купил сухариков кошке, себе еды и пошел домой.

Дома переоделся в старые штаны и взялся за уборку. Он добросовестно вытирал везде пыль, расставлял книги по полкам и думал: не пойду я к Казанину. Во-первых, компания там противная. Собираются якобы интеллектуалы. Посмотреть Альмодовара. Или послушать, например, Дебюсси. Во-вторых, зачем я там Ольге нужен? Затем, что для полного счастья ей нужно, чтобы кто-нибудь сидел в углу и молча ее любил. Чтобы она знала, что он там сидит, молчит, но любит ее до потери пульса. А он как-то спокойнее стал в последнее время к ней относиться – вот увидел, и ничего, нормально.

Так что пусть на нее кто-нибудь другой смотрит.

Соня пришла ночевать домой, потому что, в конце концов, так жить нельзя. Девчонки-историки, у которых она спала, почти подрались с археологами из соседней комнаты из-за того, кто из них полезнее, а когда она попробовала их помирить, заявили, что филология это вообще не наука. И потом, у них туалет забился. Так что Ленка с Толяном всю ночь прозависали на кухне, а в восемь утра Соня открыла глаза и увидела, что над ее кроватью нависает Толян, стоящий на табуретке с ботинками в руках, и примеряется перешагивать на подоконник.

– Вы чё? – спросила Соня.

– Тссс, только не пугайся, – хором сказали Толян и Ленка, – там Митрофанна пошла с обходом. Музыкантов шмонает!

– Я щас в окошко вылезу, – сказал Толян голосом рыцаря и героя.

Музыканты жили в соседнем холле. Соня вздохнула, выбралась из-под одеяла, взяла полотенце для маскировки и пошла отвлекать начальство. В коридоре под фикусом жил Егор, любимая крыса Юльки Ворониной. Соня осторожно достала его из клетки, спрятала под полотенце, донесла до музыкантского душа (Митрофанна с вахтершей проверяли пепельницы на кухне), посадила на кафельный пол, сказала:

– Прости, Егор, – набрала воздуха и заорала на всю общагу. Митрофанна и вахтерша, сбивая стулья, помчались к ней, музыканты повыскакивали из своих комнат и загалдели, а Ленка под вопли: «Сливкина! Ты идиотка! То на нее паук свалится! То она крысу увидит! Это же ваша крыса!!!» – потихоньку спровадила Толяна через пустую вахту домой.

В учительской Соня застала кучу цыплят-математиков вокруг Бориса Натановича. Он чертил на листике формулы и объяснял:

– Вам нужно не просто рассказать о дифференциальных уравнениях, вам нужно, чтобы дети вас поняли и запомнили алгоритм. Информация должна быть четко структурирована. Математика усваивается через структуру речи. Вам нельзя произносить на уроке лишние слова, они помешают запомнить то, что важно…

Соня прониклась глубоким уважением к нему и отправилась на свой первый активный урок, который прошел так себе. Поняли дети или нет, Соня не поняла. Татьяна Васильевна сказала, что, в общем, все ничего, но нужно давать под запись. И если что-нибудь захочется рассказать, а в учебнике этого нет, то надо перетерпеть и не рассказывать, не выдавать шестиклассникам лишнюю информацию.

Рыжего не было. Ни в учительской, ни в столовой, ни в коридорах.

Второй урок на следующий день вроде прошел получше.

А с третьего урока Татьяна Васильевна смылась по каким-то своим делам, и дети радостно встали на уши. Хорошо, что Соня уже знала, кого как зовут, и могла поучаствовать в разговоре. В ключевой момент она заметила, что в дверь заглядывает Каллаган. Выражение лица у него было добродушное.

– Шестой «В», – доверительно сказал он, – а за углом стоит Зинаида Дмитриевна. Слушает, как вы тут орете. Не знает, кого в учительскую вести. То ли тебя, Мельников, то ли тебя, Коровин.

– А чё я?..

– А то.

И плотно прикрыл за собой дверь.

Дальше дело пошло в относительной тишине.

На следующий день Каллагана снова не было.

Был седой математик со всеми своими студентами. Соня поздоровалась с ним с порога, и он приветливо ответил ей:

– Здравствуйте, – как старой знакомой.

После обеда, к началу второй смены, математики рассосались. Остались две учительницы, которые пили чай в уголке, и Соня, проверявшая тетради, чтобы не тащить их домой. Появилась школьный психолог, женщина с волосами красивого пепельного цвета, и утомленно сказала:

– Господи, ну когда они только закончатся, практиканты. С утра и до вечера, и все в учительской, как будто места другого нет. Особенно этот, с математиками, как его? Борис Натанович. Надо бы им намекнуть, что они много места занимают…

– Намекните, Инна Витальевна, – сказала одна из учительниц. – Будем вам очень признательны. Действительно, неудобно.

Соня засунула тетради в сумку, встала и сказала:

– Я, пожалуй, пойду. А то сижу тут с утра до вечера, место занимаю. Вам, наверное, неудобно. Извините. До свидания.

После этого она стала раздеваться в гардеробе, сразу поднималась в кабинет и после уроков уходила домой, не заворачивая в учительскую. Вероятность случайной встречи с историком приблизилась к нулю. Вероятность того, что он обратит на нее внимание, превратилась в невероятность. Выяснять, женат он или все-таки нет, не имело смысла…

Ленка ее пилила:

– И как тебя угораздило с ними поругаться, – говорила она. – И дались тебе эти училки! И опять же, их можно понять! Мы, математики, иностранцы, а сегодня еще вон историки вышли. И все в средних классах. Несчастные дети. У них из нормальных учителей один физкультурник остался.

Они шли в школу от остановки. Соня простыла. В безнадежных ситуациях она всегда начинала болеть, как будто тело вместо нее просило о помощи. Ей казалось, что шарф колючий и что она не высыпается уже неделю, соображала она туго, но про историков до нее дошло:

– Рыжий курирует?

Ленка сказала:

– Не всех. Он же там не один историк. Но зато ему блондинка досталась. Он вчера в учительской хвастался.

«Ничего себе!» – подумала Соня. У нее даже в голове прояснилось. Она отвела русский, посидела на литературе и заявилась на историю. Села подальше. Самый буйный в классе, Денис Коровин, заорал:

– Софья Михална!!! А вы нас послушать пришли?

– Нет, – сказала Соня. – Я просто так пришла. А что у вас будет?

– Мы доклады будем читать.

– У тебя про кого?

– Про Микеланджело!

– А у меня про Леонардо! – сказал Мартемьянов. – Гляньте, какую я фотку из интернета скачал!

– Фу, – сказала Лиза, – мужик голый.

– Это золотое сечение!

– Да ну, это мужик голый…

Мартемьянов разозлился и сказал:

– В эпоху Возрождения тело человека было объектом восхищения! А ты дура!

Соня изумилась, Лиза погналась за Мартемьяновым, рядом с дверями завопили: «Атас!!!», историк пропустил в кабинет блондинку. Она осталась стоять у доски, а Каллаган прокрался в конец класса и сел позади Сони.

Блондинка была не очень. От нее отчетливо пахло духами и она красила губы лиловой помадой. Урок у нее прошел нормально, не провалился. Сложно провалить урок, на котором делать ничего не надо. Сиди, называй детей по фамилии. Коровин, к доске. Коровин, у тебя все? Есть вопросы к Коровину? Нет? Садись, тройка. Потому что тройка. Следующий…

Соня сидела и думала: ну и что, пусть она вот такая, зато у нее время есть, целый месяц, а у меня три дня, а потом практика кончится, и все, и что делать – непонятно, и не придумаешь. Соня считала себя неудачницей, потому что она влюблялась в кого попало – например, в Сережку Морозова, которого родители увезли в Питер. В последних классах они виделись два раза в год, когда он приезжал на каникулы к бабушке. А на втором курсе перестал приезжать, и с тех пор личной жизни у нее не было. А тут еще этот рыжий. Помру старой девой, – мрачно думала Соня, – судьба у меня такая…

Михаил Матвеевич сидел позади нее и наблюдал, как она складывает из тетрадного листика непонятно что, незнакомая, без имени, без адреса. Вот кончится практика, и уйдет, сдалась ей эта тридцать девятая школа. Может, обнимет Мартемьянова на прощанье, вон доклад он читает, волнуется. Мартемьянов ей симпатичен. И какой-нибудь юный гений ей симпатичен. Мало ли таких в университете. А я ей вообще не подхожу, если разобраться. Но у меня, кроме нее, никого нет. Он смотрел и запоминал: затылок, волосы, собранные наверх заколкой, плечи, худенькие в широком свитере…

Прозвенел звонок. Соня обернулась, чтобы отдать Каллагану журавлика, и застала его врасплох: он сидел и улыбался несвойственной ему мягкой улыбкой.

Соня удивилась. Пока она сидела, слушала доклады и размышляла о будущем, у нее повышалась температура. Она уже слышала неразличимый для здоровых звенящий ультразвук. Класс с его голосами отодвинулся за ватную стену. Историк улыбался, глаза у него были голубыми и незащищенными. Казалось, что вот-вот начнут происходить невероятные вещи.

Она протянула журавлика.

Каллаган неожиданно для себя взял ее за руку и попросил:

– Побудьте еще немного.

Остальным он сказал:

– Все свободны, урок окончен. Елена Сергеевна, вы тоже можете идти. До свидания.

Марина Зимина, писатель

  1. ирина:

    Чудесно! Я «вернулась»в своё школьное время!!!

Октябрь 2017
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
« Фев    
 1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031  
Анонсы