Муравейник

des
Случилось так, что в Городе жили одновременно сразу две поэтессы с одинаковой фамилией – Коленковы. Стихами одной из них многие восторгались и воспламенялись, однако указанная игра природы вносила в эти восторги некоторую сумятицу и неразбериху.

В конце концов любимица городских читателей решила устранить досадную энантиосемию, чтобы как-то оттенить собственное лицо. Пуэтин тогда подсказал ей простой и удобный способ: «Назовитесь одна – Правоколенковой, а другая – Левоколенковой», но та возразила, что в условиях нервозности и политизации общества это могут неправильно понять и разрешила проблему еще проще: добавила к своей фамилии частицу «не», став Неколенковой. «Молодец, - подумал Пуэтин, снимая с подбородка индийским лезвием «Erasmic» мыльную пену: Скромно и со вкусом. А, главное, теперь всем ясно, кто есть кто. Не то что вот с этим, например, лезвием – ну что еще за «Эразмик»? Привычная к черному юмору память выхватила из темноты газетную статью, в которой доказывалось, что первым человеком, погибшим от СПИДа был – Эразм Роттердамский. Ку-ку. Эразмик. Привет из солнечного Бомбея.
Наодеколонившись, Пуэтин с утра пораньше отправился в гости к своему приятелю Е.Веникову. Е.Веников был известен как: последний ратгауз и бастион русской поэзии, подающий надежды шоумен (иль, что то же, представитель экстенсивного гнозиса), а кроме того, мог бы стать еще и идеальным жителем популярного Ибанска. Жалобно-заунывные творения Веникова уравновешивались, с другой стороны, его преклонением перед идеалом героической личности настоящего мужчины. По стенам вениковской комнаты были развешены транспаранты, утверждавшие Символ Веры и Категорический Императив хозяина: «Ницше – это наше все!», «Учение Ницше бессмертно, потому что оно верно!» и т.д. Из книжек Ницше Веников особенно ценил «Заратустру», а в нем больше всего две главы: «О старых и новых скрижалях» и «О старых и молодых бабенках». На квартиру к Вениковым даже приходили менты. Искали свастику. Думали – организация. Никакой свастики, естественно, не нашли, забрали «Камасутру» и ушли. С того дня Веников возлюбил Сахарова с Солженицыным и засобирался в Торонто.
Пуэтин вошел в темный вонючий подъезд, поднялся, позвонил. Ерофей оказался дома.
- Пароль? – донеслось из-за двери.
- Мой Веник в углу, - сказал Пуэтин.
- Я забыл свой зонтик, отозвался довольный Ерофей и щелкнул замком. – Хочешь узнать «десятку» лучших русских романов?
- Давай.
Ерофей стал зачитывать, а Пуэтин послушно загибать пальцы:
- «Евгений Онегин», «Герой нашего времени», «Бесы», «Война и мир», «Мастер и Маргагрита», «Мы», «Санин», «Дар», «Русская красавица».
- А где же десятый?
- Десятый пишу сейчас я, - важно ответил Ерофей. – Он будет называться «Женщины и Человек». Вот, думаю, буду публиковать, так не взять ли себе, как полагается, псевдоним? Скажем, Ерофей Букетов. Как тебе? У меня, знаешь, в последнее время какое-то мистическое отношение к букве «Б». В русской литературе эта буква приносит успех. Вот сам посуди – сколько у нас гениев на «Б»]: Блок, Брюсов, Бальмонт, Бунин, Бубнов, Бугаев-Белый, оба Булгакова, Бердяев, Бахтин, потом Бродский… БГ, наконец!
Пуэтин согласно покачал головой:
- Плюс еще Булгарин, Буренин, Бурлюки, Билль-Белоцерковский, Бонч-Бруевич, Брехо-Борщов, Бронтой Бедюров…
На лице Веникова-Букетова отразилось плохо скрытое разочарование и он попытался перевести разговор на другую тему:
- Перечитывал я на днях Сократа… Ох, и башковитый мужик все-таки был!..
Но Пуэтин вернулся к обсуждению ерофеевского псевдонима:
- А тебе не кажется, кстати, что Е.Букетов – это как-то… не совсем благозвучно?
- Ну это не страшно! Я ведь могу подписываться Ер.Букетов – нашелся Ерофей.
- Вот еще! Ер.Букетов – ведь это почти Хер Рувимов! – с театральным негодованием воскликнул, вставая, Пуэтин: Не пойдет!
- А что ты скажешь о таком варианте: Ерофей Венчиков?
- Скажу, что это пахнет Исусиком из «12-ти». Но у меня тоже есть для тебя хорошая идея: Ерофей Веничков. Очень мило и живо напоминает Веничку Ерофеева. В общем, поразмысли. Подлинное имя – это половина успеха, да-с, это магически свернутый миф, - сказал Пуэтин, проходя по извилистым коридорам вениковской квартиры: С именами надо жить дружно. Пока!
Выйдя от Веникова, Пуэтин решил завернуть к Микки, своему старому товарищу. В литературных салонах города они часто появлялись вместе, и их закадычный «пуэтический» дуэт был всем хорошо знаком. Микки Пиитов (он же – Разнуздай-Взыграйло; настоящая фамилия – Подъелдыкин) первую часть своего основного псевдонима принял в честь Спиллейна, а вторую – дабы внушить к своим писаниям, появляющимся время от времени в «Пистоне», должный пиетет. Однако, несмотря на постмодернистские претензии, гонорары двух друзей были так же страшно далеки от спиллейновских, как и их сочинения – от народа. Пуэтин с улыбкой вспомнил последнюю их отчаянную попытку озолотиться. До недавнего времени в городской прессе правил клан свирепых «почвенников», все киоски были завалены их сугубым изданием «Кривая печь», и вдруг откуда ни возьмись объявилась газетка явно либерально-западнического толка под названием «Фри уорлд». Там были такие, например, рубрики, как «Политический анекдот», «Плейбой», «Мэйк ё мани» и т.д., а спонсором газетки выступала нкая фирма АРА-ЭСС, за лучшую читательскую рекламу коей обещалось вознаграждение в тыщу рублев. Так и не поняв, что это за фирма и какую продукцию она, собственно, выпускает, друзья тем не менее решили принять участие в конкурсе и горячо взялись, шатаясь по Городу, за дело. Через полтора часа цикл «Бедность» (название для внутреннего пользования) был готов. Он состоял из семи дифирамбов:

1.1
Что Бермуды и Лох-Несс!
Среди всех земных чудес
Самый острый интерес
Вызывает АРА-ЭСС!

1.2
Нам не надо, ГРЭС, АЭС –
Подавай нам АРА-ЭСС!

1.3
Гарантируют прогресс
Аргументы АРА-ЭСС!

1.4 Уголок плейбоя
Скидовай лаптя и дрэсс!
Шанс твой, Дунька, - в АРА-ЭСС!

1.5
Лишь неслыханный балбес
НЕ слыхал про АРА-ЭСС!

1.6
Анекдот от АРА-ЭСС –
Это просто энурез!

1.7
- Ты поклонник АРА-ЭСС?
- Несомненно.
- Маладеэс!

Редакция газеты не оценила сказочного остроумия цикла и не перечислила своим апологетам ни гроша. «Вопиюще», - резюмировал бы автор «Дурацкой школы». «когда же придет настоящий день?» - вздыхал Пиитов. Однако эта акция имела позже несколько неожиданный для Пуэтина резонанс. В межвузовской многотиражке он как-то тиснул экзегетическую статью с неброским названием «Слова о Боге» (просто и со вкусом). А через пару недель к нему подошел огромный огненноусый редактор (похожий на рыжего термита), который размахивал на ходу листком с какими-то каракулями. Листок оказался изданием армян-идеалистов: на первой его полосе красовался Католикос всея Армении, а на последней – его, Пуэтина, портрет и статья на самом что ни на есть армянском языке. Гонорар, впрочем, где-то затерялся, и Путин остался, что называется, при ереванском интересе («вызывает интэрэс»), ломая голову, откуда бы ему взяться. «Я, конечно, потомок грузинских князей, - размышлял Пуэтин, но ведь не армянских же!!!» Лишь потом в голове у него установилась загадочная, но несомненная связь меж акцией-рекламой и его закавказской популярностью. «Вот, за рубежом издали, - хвастался он, показывая листок однокурсникам: Читайте, мол, завидуйте… (Я – армянин?)
Когда Пуэтин вошел в комнату Микки, тот сидел, наморщив лоб, над томом Сервантеса.
- Откуда ты, прелестное дитя? – не особо приветливо осведомился Пиитов.
- Да, кстати, прямиком от Веникова.
- Да? И как там Ерофей?
- Он, знаешь ли, увлекся мистикой. Изучает сакральнохтоническую символику буквы «Б».
- Да ты что?
- Ей-Богу. Сидит голый посреди комнаты на стуле и наяривает на баяне психоделику. Погружается в астральный мир. А на левой груди – профиль Белого, а на правой – Бальмонта анфас. Что это ты в Сервантеса ударился?
- Да вот ищу в «Дон-Кихоте» цитаты из своих сочинений, - неохотно буркнул Микки.
- Из своих? И как успехи?
Микки вздохнул:
- Неутешительные. Во всем первом томе только четыре цитации, да и то одна из них сомнительная. Но зато остальные три – совершенно неоспоримы.
- Ты что мстишь мне за стилизованного Ерофея?!
Глаза Микки вспыхнули:
- Ничуть не бывало! Но разве ты не читал знаменитой статьи «Смерть автора»? Ведь это переворот, начало новой эпохи!.. – лихорадочно забормотал он: Автор умер, следовательно – все позволено!!! Все позволено, понимаешь ли ты это?! – очки Микки хищно заблестели, а взор закипел столь мрачным восторгом, что у Пуэтина мурашки поползли по спине.
- Ну-ну, Микки, не преувеличивай, - сказал он: У меня, например, наоборот, такое чувство, что ничего не происходит и долго еще не произойдет.
- Ничего не происходить не может – по законам природы, - наставительно сказал Пиитов уже совершенно спокойно: Нет, тут дело в другом, дело в том, что происходит ничего. И ничего будет происходить до тех пор, пока мы не превратимся в ничто.
- А пока этого не случилось – поехали в универ.
- Сегодня я пас… Новеллка одна вертится… Боюсь расплескать.
- Тогда до скорого, - поднялся Пуэтин.
Покачиваясь на автобусном сиденье, проплывал Пуэтин мимо длиннейшего хвоста граждан, желающих попасть на экспозицию картин художника-концептуалиста Хера (вариант Херера) Рувимова. Особую любовь зрителей, как отмечалось в городской газете, снискали его полотна «Байрон на судне» и «Илья-Муромец на Сильвии Кристель».
На газонах начинала пробиваться травка-муравка; по тротуарам шибко сновали туда-сюда пешеходы, нагруженные разным барахлишком: кто тащил сетку, кто рюкзачок, кто чемодан или досточку… На дороге в глубокой луже застряла легковушка и несколько человек суетливо облепили ее, пытаясь сдвинуть с места… «Если взглянуть на Город с высоты, он, наверное, являет собой картину строго организованной и вполне разумной жизни, - пришло в голову Пуэтина глубокомысленное рассуждение, - а, между тем, каждый отдельно взятый индивид видит не дальше собственного носа». Он закрыл глаза и, подумав, что увидит сегодня Лауру, стал прокручивать в голове варианты некоего финального монолога, который, как он, впрочем, знал, никогда не будет произнесен. В каждом таком варианте была своя коронная фраза – от «Если бы я мог любить, не требуя любви от тебя…» до «Не в коня корм». Трехлетнюю историю взаимоотношений Пуэтина с Лаурой можно было бы назвать эпопеей «Освобождение». Но и теперь, когда она была, как ему казалось, близка к развязке, он все еще не мог посмотреть на ситуацию со стороны. Три года опьянялся он чувствами к Даме своего сердца, а она… ей впору было возглавить какое-нибудь Общество Тотальной Трезвости. Когда Пуэтин узнал, что Лаура вышла замуж, он поставил перед собой бутыль с вином и, потягивая из нее, стал писать серену. Начало получилось вполне оригинальным:

Чем больше женщину мы любим,
Тем меньше нравимся мы ей.

Затем он прибавил:

И тем себя вернее губим.

Подумал чуть-чуть, пропустил еще добрый глоток и неожиданно закончил:

Вот так. А Сталин был злодей.

Мужа Лауры, Эллиса Хавелоковича Кобыллинского– «блондина во всем» - Пуэтин окрестил почему-то (но явно не из любви к аллитерации) Хазбэндом Кобзоновичем Кабыздохом. Вообще ни в чем не повинному малому досталось порядком: коршуном налетал Пуэтин в своих стихотворениях на удачливого «лауреата», а одному разоблачительному стихотворению прямо дал, руководствуясь высокими образцами, торжественное заглавие: «Товарищу Кабыздоху, гондоле и канонерке». Спас беднягу только неожиданный творческий криз, постигший Пуэтина. Застопорились вдруг и проза, и стихи, бесследно пропала интуиция. Еще вчера, бывало-то, гоголем усаживался он за стол и, настрочив очередную филлипику против мещан, накопителей, приспособленцев («Як вам не соромно!..») и всех прочих, кто так или иначе – в калошах и без калош – громоздился на бабочку сердца Пуэтина, публиковал ее в «Так говорил Занауку» или другом шикарном издании, а теперь?.. Пуэтин почувствовал себя безоружным и беззащитным и опечалился настолько, что возобновил визиты к давно позабытой им Путанке (ударение заграничное) – эффектной блондинке, учившейся на дантистку. Она была смазлива, и даже очень, но чего-то в ней не было – хрупкости? загадочности? – а шарм ее был слишком откровенно-сексуальным, слишком «бьющим в нос» (ударим «Бурдой моден» по морде буден!), что и оскорбляло дух Путанина… м-м, пардон, Пуэтина. Его коробила ее прямота и профессиональная бесцеремонность, о откровения ее клинического остроумия (типа «Конец – телу венец») частенько вгоняли мечтательного юношу в краску. Первоначально ему еще хотелось изображать из себя Пьеро, в голову лезли куплеты, наподобие:

Зачем к тебе пришел я ночью,
Стихи читая и любя?
Во мне таланта на две строчки,
В тебе любви на три рубля,

- но вскоре он стал ироничнее и суше, и беспристрастно констатировал, что

Серены отброшены смело,
И мы постигаем в тиши
Поэзию женского тела
И прозу женской души.

Как бы там ни было, общество всегда веселой и жизнерадостной Путанки помогло ему пережить черные дни и спокойнее взглянуть на фиаско своей затеи с Лаурой.
Автобус тряхнуло, и Пуэтин заметил, что чуть не проехал свою остановку. В дверях университета он столкнулся с N, юным ревнителем русской старины. Настоящего его имени никто не знал: в недавнем прошлом он, будучи хардовым американоманом, именовал себя Карнегиным (в честь своего любимого философа) и писал вместо «общество» - «социум», а ныне, резко сменив пристрастия, стал вдруг подписываться как Корнюгин. Впрочем, Пуэтин находил эту метаморфозу вполне закономерной, ибо в фамилии «Карнегин» ему с самого начала мерещился некий славянский корешок – нечто вроде помеси Каренина с Онегиным.
- Слушай, сказал Пуэтин, вспомнив только что виденную из окна автобуса афишу, - ты не в курсе, что за фильм «Ахейская трахея»?
- В курсе, - сморщился Корнюгин. – Вчера черт занес. Лучше не ходи – сраму не оберешься. Эротическая комедия по мотивам «Илиады».
- А чья?
- Американская, причем явно на экспорт – для «стран третьего Рима» (это им еще зачтется). «Постмодернизм». Хотя постным там и не пахнет! В общем – архимыло. А как тебе выставка Хера Рувимова?
- Жестокий талант.
- Именно., - Корнюгин сплюнул. – И масон к тому же. Рувимов! Помнишь «Улисса»? Ну да Бог с ним. Как поживаешь-то, все своим Заэвфратским, небось, занимаешься?
- Нет. Перехожу на Заяицкого.
Издалека приветственно махнул им рукой Талдыкин (пожизненный поэтический соперник Подъелдыкина), который сейчас переживал временный спад своей нахрапистой активности. Поэтическую карьеру он начинал радикальным «бесформистом», затем, через декаданс, эволюционировал в сторону «дезинформизма», но, по мере того, как ум его растрачивал девственную чистоту, постепенно пропадали и талдыкинская самоуверенность и экспансивность, а после злополучных роковых «яиц» он и вовсе оказался в каком-то полуподвешенном состоянии – не в начале, не в центре, и даже не в самом хвосте. Словом, сейчас Талдыкин, как таковой, уже (но и пока!) не представлял для Микки серьезной опасности. Пуэтин сделал ему в ответ ручкой и в то же мгновение поймал на себе глубокий женский взгляд с искусной паволокой. Эти взгляды он стал замечать с той поры, как обнародовал свою поэму «Дряхлой стезей», в которой с неуклюжей грациозностью проповедовал «счастливую любовь»: стучите, мол, и вам откроют. Это привело к такому, чего он никак не ожидал: главу его увенчали лавры провинциального кумира, а молоденькие поклонницы, восприняв его безответственную болтовню как руководство к действию, обрушили на него шквал томных взглядов, вздохов и надушенных писем.
Поднимаясь на свой этаж, Пуэтин кивнул эзотерическому городскому поэту Ихтиндру Обмокни (никто не догадывался, что это стоит именно он). С ним разговаривал Игорь Сизов, абсурдный человек. Это была личность, быть может, еще более таинственная и непредсказуемая. Начать с того, что уже детские годы Игорь провел в какой-то загадочной Куете (Путин много раз пытался узнать, что это такое, но всегда безуспешно). По окончании консерватории Игорь неожиданно начал писать стихи (под псевдонимом «О’Куета») и принял активное участие в городской литературной жизни. Он вносил в нее революционный элемент: усиленно подбивал молодежь к мятежу против стариков, намекая, что он сам вполне мог бы возглавить городскую писательскую организацию. Роль поэта и революционера постепенно переросла у него в амплуа пророка: он ходил по городу в рубище на голое тело, кожаном ошейнике и с громадным крестом на молодецкой груди, предвещая скорый конец света. Используя свое музыкальное образование, он распевал на улицах под губную гармошку или под комуз:

Солнце близится к притину,
Слышно веянье конца,
Но отрадно будет сыну
В доме Нежного Отца!

Оп, стоп, дри-ца-ца,
В доме Нежного Отца!

В тот период в квартире у него жил огромный, величиной с доброго баргамота, кот под псевдонимом «Якоб Бёме». Но столь же неожиданно Сизов вдруг выгнал котяру, поставил крест на своих прежних увлечениях и всерьез занялся литературоведением. Теперь о нем говорили: ученый малый, но педант. Однако Игорь, в кратчайший срок защитив диссертацию, на одной из международных конференций разгромил наголову своих зарубежных коллег. Благодарный народ сложил о нем хвалебную

ПЕСНЮ О ВЕЩЕМ ИГОРЕ
Как все ихнии ребята -
даррида да срамота!
А все наши-то ребята -
Потебня и Куета!

И далее в подобном духе. Куплетов было много, а припев урезывался обычно такой:

Красота! Ляпота!
Мы везем с собой кота!
Ого-го, кулькутта!
Мурка с Васькой занята!
Только Васька-сирота -
Эх, эх, без хвоста!
Неспроста!

Теперь Игорь только что вернулся из Марбурга, где изучал немецкую философию. Когда Пуэтин поравнялся с разговаривающими, Сизов ему вдруг заговорщицки подмигнул. От неожиданности Пуэтин невольно подмигнул ему в ответ.
На своем этаже Пуэтин узнал, что по случаю Дня Науки занятия отменяются, а вместо лекций будет прочитан доклад докторши Пумпянской «Шукшин и Роб-Грийе». Лауры нигде не было видно. Усевшись на свободную последнюю парту, он изготовился слушать, но ничего не мог разобрать, потому что из-за стены неслось непрерывное «бу-бу-бу-бу-бу»: там тусовались комми. Кое-как дождавшись перерыва, Пуэтин выскользнул из аудитории. «Эх, завалюсь сейчас на диван и буду перечитывать свои любимые книжки «Песнь о раке», «Тропическая марка» и «Египетский козел», - так или примерно так можно было б выразить затеплившееся у него смутное желание. Тут его окликнул Вагинов, давний его знакомый. В отличие от своего знаменитого полутезки, Вагинов уже не ходил по рынкам, раздвигая тростью, в поисках безвкусицы и порнографии, старую рухлядь. Нет, этот эстет собирал исключительно кассеты с порнофильмами. Дело это требовало от него немалого усердия и энергии. И то сказать – достать пленку с крутой лентой Пазолини или Маковеева было в Городе несравненно труднее, чем полувеком раньше приобрести, скажем, коврик «Венера и Адонис», выдержанный в стиле армейской, а-ля Барков, фривольности. Усугублял страдания молодого Вагинова недавний Правительственный Указ, но несмотря ни на что, он не падал духом.
- Привет, сказал он Пуэтину. Ты уже видел «Ахейскую трахею»?
- Еще нет.
- Привет! Беги скорей! Совершенно бесподобный фильм! – усики Вагинова восторженно топорщились.
«Елена Прекрасная… - ахейская трахея? – краем сознания соображал Пуэтин. – Это уж действительно… что-то бесподобное…»
- Что еще хорошего советуешь посмотреть? – спросил он. Вагинов служил всем своим знакомым ходячим видеокомпасом.
- В салоне имени Александры Колонтай – эротический фильм ужасов «Жар, пар и кошмар». Но это на любителя – мрачно. Об остальном и говорить не стоит – ерунда. А если хочешь успеть на «Трахею» - иди прямо сейчас, пока билеты есть…
- Убедил, - сказал Пуэтин.
Но в кино он не пошел, не было настроения. Почувствовал себя внезапно слегка усталым и пошел домой.
Стоило ему переступить порог квартиры, разразился ехидной трелью телефон.
- Да, - снял он трубку.
- Я вам звоню – чего же боле? – кокетливо осведомился капризный женский голосок.
- Боле – ничего, - вздохнув, ответил Пуэтин, цитируя шутку университетской преподавательницы, которая была знаменита в Городе тем, что сфотографировалась в следе ноги Иосифа Бродского, и положил трубку.
Пообедав и опустившись на диван, он уже потянулся было за «Египетским козлом», но тут взгляд упал на его собственный, только что вышедший роман, и Пуэтин не удержался от соблазна вновь его перелистать. С изданием этой книжки автору явно повезло: она вышла через месяц после написания. Сначала Пуэтин имел наглость пробовать пихнуть ее по официальным каналам: отнес рукопись Коленковой, имевшей лапу в «Кривой печи», но «кряжмэны» (как добродушно величал их Пиитов) с порога роман отвергли, заявив, что это «циничное глумление над всем и всям». Благодарить за помощь Пуэтину пришлось не Коленкову, а Неколенкову, которая, случайно прочтя рукопись, рекомендовала ее Леониду (Лёне) Викторовичу Ревышину, чья энергия и идеи «соборности» сплотили здоровые городские литературные силы на базе выпуска самопальных сборников прозы и поэзии молодых. Презентация каждого такого сборника на фоне вялотекущей культурной жизни Города неизменно становилась событием.
Больше всего Пуэтин промучился над заглавием романа. Он перебрал массу названий (например, «Роза имен», «Чехарда», «Самозванный пуппенмейстер», «Охломоны как они есть», «Я пришел дать вам имя», «Рауль и Лаура») и остановился наконец на варианте «Жмурки». Однако при перепечатке произошло какое-то недоразумение, и когда Пуэтин взял в руки готовую книгу, то увидел на обложке крупно набранное заглавие, принявшее, по иронии судьбы, следующий вид: «Жмурики».
Открыв первую страницу «Жмуриков», он прочел начало романа, представлявшее «поток сознания» главного героя: «Гомер, Ронсар, Гёте, По, Гумилев… Неплохая кампания. Она сделала бы честь и не такому щелкоперу, как я…» Что это за кампания, и по какому принципу она скомпонована нам, впрочем, уже не узнать, потому что Пуэтин начал вдруг быстро листать книгу, выхватывая отдельные фразы: «Мир состоит из дураков, которые делятся на два разряда: дураки в положительном смысле и дураки в отрицательном. Так вы, похоже, из второй категории…» (фр-р-р) «Слово об Эль: Мы, созданные по образцу Божию, одаренные его властию и созданные по его воле, могущественнейшим и сильнейшим Именем Бога, Эль, весьма дивным, вас заклинаем…» («Это еще что такое?» - успел удивиться Пуэтин, но тут же потерял страницу.) «Вы ищете мотивов: глупость или расчетливость? Как?! – фальшиво поразился бы базельский забияка. – Разве это не одно и то же?» (фр-р-р). «Придя с работы Хазбэнд (тут Пуэтин притормозил), как обычно прослушал три своих любимых песни «Yesterday», «Satisfaction» и «Апокапокапокамушкам» - сел за ужин, приготовленный Лаурой. Поделились новостями дня, поговорили об обязанностях.
- А не купить ли нам видик? – сказал Хазбэнд, дожевывая сосиску. – Мне сегодня на работе предлагали.
- Повременим, скоро должны появиться германские, они надежнее, - ответила Лаура, как и подобает потенциальной главе ОТТ.
Затем Хазбэнд помыл посуду и повернулся к жене.
- Ай вонт ю, - на деликатно-нерусском сказал он и по-бычьи наклонил голову в фирменной кепочке «Хоп-хоп».
Далее знает любой; уснули усталые вместе».
«сурово, - вздохнул Пуэтин. – можно было обойтись и без этой лермонтовской желчи». Он открыл последнюю страницу книги. «…в конце концов Лаура развелась-таки со своим Хазбэндом и вышла за него замуж. Пожалуй, они были даже и счастливы. Живы они и до сих пор. Больше того: у меня есть все основания полагать, что они вообще никогда не умрут. Это следует понимать в самом прямом смысле. Вы удивлены? Нисколько? Я рад, что это не показалось вам странным», - такими словами заканчивался роман.
Пуэтин посмотрел в окно: начинало смеркаться. День завершался точно так же, как все остальные; пространство и время на базе темных отношений в очередной раз произвели пустоту. «Как ни суетись, - подумал Пуэтин, - все равно случится то, что ничего не случится – так, наверное, выразился бы Микки. Пора спать. Быть может, завтра все-таки что-то изменится».

*     *     *     *     *
Но изменения в жизни наших героев произошли позднее. Некоторые из них можно было предугадать, другие оказались неожиданными.
Путанка вышла замуж за кооператора.
Корнюгин стал известным культурологом.
Пиитов – маститым писателем, законодателем местных литературных мод.
Вагинов сделался, как ему и предсказывали друзья, магнатом городской секс-индустрии; потом, во время застоя, сидел, а отсидев положенный срок, был реабилитирован и восстановлен в имущественных правах, так что закат свой провел в неге и роскоши.
Веников защитил по Ницше кандидатскую диссертацию, чего от него никто не ожидал, а меньше всех – сам Ерофей. Сознание бедняги не выдержало тако стресса и помутилось, в поведении появились заметные черты мегаломании. В письмах друзьям, например, он стал подписываться «Прометей», а над своей входной дверью повесил табличку, которая гласила:

Прохожий!
Чтоб мог ты свой жевать кусок
Со всеми «страждущими» вместе,
Здесь умирает чистый Бог,
И вряд ли этот Бог воскреснет.

Врачи занялись «чистым Боком». «скажите, пожалуйста, - осторожно спрашивал у него тихим голосом щупленький доктор с очками на маленьком носу, - вам никогда не казалось, что вы Наполеон?» - «Да, конечно! – вскричал внезапно озаренный Веников, - я – Наполеон! – но тут же снова поник: Только не здесь. Здесь я никто: повелитель мух, апостол муравьев… Отпустите меня в Торонто!»
Ихтиандр Обмокни к несказанному удивлению горожанок… впрочем, о сем умолчим.
Талдыкинский звездный час совпал с началом застоя. Сразу после переворота он произнес обессмертившую его имя фразу: «Амикус Плато, сэд магис амика зарплата!» - и тиражи его книг затмили прежнюю пиитовскую популярность. Почти 15 лет он был придворным поэтом, брил череп и страшно вращал глазами. Но и зимним стужам приходит конец. Поколение «десятников». не приняло творчества Талдыкина и сбросило его с парохода. Оскорбленный мэтр уехал в Комми АССР. Так была разрешена вековая российская проблема. Последние приверженцы самого передового учения получили возможность строить Город Солнца в отдельно взятой губернии. Поначалу строительство велось на пожертвования россиян, но вскоре КАССР стала настоящей Меккой европейского туризма, так что правительство страны теперь нарадоваться не могло на этот бездонный источник валюты. Пришелся ко двору там и Талдыкин.
Сизов написал докторскую по философии. Казалось, что он повторяет путь Талдыкина, но… После упомянутого переворота и V-го Интернационала, он издал под псевдонимом «О’Куета» две монографии «О трех повреждениях духа» и «Факты против Фихте» - которые сразу же были подняты на щит официальной пропагандой. Что не удивительно. Удивительным оказалось то, что скандальные эти книжки тотчас вышли и на Западе, причем тоже бешеными, по тамошним понятиям, тиражами. Это уж, согласитесь, никак не объяснимо. Причем после этого они у нас были спустя два года строго-настрого запрещены.
Лаура всю жизнь провела с Хазбэндом.
Пуэтин женился на другой (примерно такой же) девушке. Несмотря на частые ссоры, они жили счастливо и умерли в один день. А на следующий день был изобретен Эликсир Жизни, и больше уже никто не умирал.

Вячеслав Десятов, преподаватель АлтГУ

Оригинал текста на сайте литературного альманаха "Ликбез"

Комментарии к “Муравейник

  1. NN:

    Отлично-ностальгично!

  2. ирина:

    Преломление родного «лубка» через призму неомодернистских воззрений на жизнь действует безотказно…

Октябрь 2017
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
« Фев    
 1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031  
Анонсы