Барнаульский миф в русской литературе

641-1

Что знает о Барнауле метрополия, Россия, Москва? Как русские классики отзывались о нашем городе и насколько судьбоносным стало их пребывание - об этом повествует статья, которую написали доктора наук, ученые Алтайского госуниверситета Александр Куляпи и Вячеслав Десятов. Предлагаем ее вниманию читателей сайта "Барнаульское туристическое бюро".

“В Барнауле со мной случился припадок, и я лишних 4 дня прожил в этом месте. Припадок мой сокрушил меня телесно и духовно: доктор сказал мне, что у меня настоящая эпилепсия, и предсказал, что если я не приму надлежащих мер <...> то в один из дней задохнусь от горловой спазмы...”

Федор Достоевский

1.В сердце Азии-с

Многие провинциальные русские города претендуют на собственную мифологию, стремясь не отстать от Москвы и Петербурга. Очень часто эти амбиции принимают смехотворный характер. Например, томичи величают свой город не иначе, как “сибирские Афины”. Новосибирск гордится сомнительной славой “сибирского Чикаго”. Историческим курьезом обернулась попытка Маяковского изобразить Кузнецк в виде творимого земного Эдема: “Через четыре года здесь будет город-сад!” (“Рассказ Хренова о Кузнецкстрое и людях Кузнецка”). Сменив ряд названий (Кузнецк-Сибирский, Сталинск, Новокузнецк), город, воспетый товарищем Хреновым, так и остался одним из самых безобразных и грязнейших городов Сибири и России.

Впрочем, история любого города представляет собой подобное “превращение Вифлеема в Бедлам”. Замышляемый райским садом, город неизбежно становится адом, проклятым местом. Полярность человеческих представлений о городе лаконично сформулировал в статье “Текст города-девы и города-блудницы в мифологическом аспекте” В.Н.Топоров: “Два полюса возможного развития этой идеи - город проклятый, падший и развращенный, город над бездной и город-бездна, ожидающий небесных кар, и город, преображенный и прославленный, новый град, спустившийся с неба на землю. Образ первого из них - Вавилон, второго - Небесный Иерусалим” [1].

Показательно, что в русской литературе город ассоциируется с раем чаще всего тогда, когда герой предельно далек от объекта своей мечты (Париж в рассказе М.Горького “Голубая жизнь”, Рио де Жанейро Остапа Бендера и т.п.), либо в случае ирреальности этого города (русский аналог Небесного Иерусалима невидимый град Китеж).

Мифология Барнаула до сих пор гораздо менее оформлена даже по сравнению с мифологиями ближайших крупных сибирских центров, хотя мифогенный потенциал нашего города достаточно велик. Барнаульский миф возникает в точке пересечения векторов двух взглядов на город: изнутри и извне. Взгляд изнутри вполне предсказуем: он обусловлен местным патриотизмом, твердым убеждением в том, что город N - столица мира. Гораздо более интересным представляется выявление объективного образа города в том виде, как он сложился в классической русской литературе.

Важнейшими факторами формирования мифологии любого города являются его местоположение и название. Барнаул в этом смысле обычно воспринимается извне как нечто сугубо “азиатское" (город-аул), хотя по своему населению и по типу своей культуры он дает для этого не больше оснований, чем другие сибирские города. Однако видимо, именно название города стало причиной того, что в русской литературе Барнаул (место создания первой в мире паровой машины) превратился в эмблему провинциальности, темноты, дикости. “Да, скифы мы, да, азиаты мы!” - только и остается ответить на подобные обвинения барнаульцам, присоединяясь к А.А.Блоку.

2.Вечная Женственность или Барнаул?

В Барнауле Блок никогда не был, однако этот город, как ни странно, сыграл в судьбе поэта определенную роль. В 1900 - 1902 годах семья тетки Блока - Софьи Андреевны - жила в Барнауле, где ее муж, А.Ф.Кублицкий-Пиоттух, занимал должность управляющего Алтайским округом. Отъезд Кублицких-Пиоттух из Шахматова, совпавший с календарным началом ХХ века, обозначил некий рубеж в жизни Блока. Комментатор блоковской переписки обращает внимание на специфику “барнаульских” писем поэта. Они уникальны, по крайней мере, в двух отношениях. “Полные житейских подробностей и, на первый взгляд, малозначащих деталей, они как бы вскрывают “второй план” духовной жизни юного Блока - интерес к земному, обыденному. Таких писем более Блок не писал никогда...” [2]. Кроме того, эти письма нетипичны для Блока еще и тем, что пронизаны юмором  и весельем.

Расставшись с уехавшими в Барнаул товарищами своих детских игр, младшими двоюродными братьями Феролем и Андреем, Блок  позже уже никогда не смог восстановить духовную близость с ними. Их отъезд стал важным этапом взросления молодого поэта. Общение с семьей Кублицких-Пиоттух уравновешивало в духовной жизни Блока влияние его матери, что прекрасно понимала М.А.Бекетова, записавшая в своем дневнике в августе 1900 года (т.е. сразу после отъезда Кублицких-Пиоттух в Барнаул): “Опять начнется меланхолия, опять исключительность. А между тем братьев не будет и здорового веселья не будет” [3]. В ноябре того же года она пишет о матери Блока: “Была у Али вчера. Она очень меня беспокоит. Это инфлюэнца, но при ее склонности опасно. Опять мысли о смерти и притом для себя и для Сашуры. Тоска смертная. Больная душа” [4].

Мистические настроения Блока усиливаются летом следующего года, когда жизнь ставит его перед странной, на первый взгляд, дилеммой: продолжение и углубление отношений с Л.Д.Менделеевой или поездка в Барнаул; мистический роман с Прекрасной Дамой, небесной невестой или нисхождение в реальный мир. Вечная и потому часто банальная ситуация объяснения в любви в случае Блока и Менделеевой приобретает своеобразие благодаря тому, что молодые люди говорят собственно не о любви, а о поездке в Барнаул. Это важно потому, что возможное путешествие Блока в Сибирь, куда его летом 1901 года звали родственники, было воспринято Л.Д.Менделеевой как знак причастности поэта к реальной жизни. Ведь ее предыдущие беседы с Блоком: “Как будто и любовь, но в сущности - одни литературные разговоры, стихи, уход от жизни в другую жизнь, в трепет идей, в запевающие образы” [5]. Самый значительный, по определению Менделеевой, день 1901 года (а может быть, и всей их жизни) был ознаменован разговором в совсем другом духе: “Мы стали ходить взад и вперед по липовой аллее нашей первой встречи. И разговор был другой. Блок мне начал говорить о том, что его приглашают ехать в Сибирь, к тетке, он не знает, ехать ли ему, и просит меня сказать, что делать; как я скажу, так он и сделает. Это было уже много, я могла уже думать о серьезном желании его дать мне понять об его отношении ко мне. Я отвечала, что сама очень люблю путешествия, люблю узнавать новые места, что ему хорошо поехать, но мне будет жаль, если он уедет, для себя я этого не хотела бы. Ну, значит, он и не поедет. И мы продолжали ходить и дружески разговаривать, чувствуя, что двумя фразами расстояние, разделявшее нас, стремительно сократилось, пали многие преграды” [6].

Блок тоже осознавал важность этого разговора: “Она дала мне понять, что мне не надо ездить в Барнаул, куда меня звали погостить уезжавшие туда Кублицкие. Я был так преисполнен высоким, что перестал жалеть о прошедшем”. [7] В этой дневниковой записи Блока, сделанной семнадцать лет спустя, раскрывается смысл его выбора: под “высоким” подразумеваются чувства к Л.Д.Менделеевой и сопутствующие им мистические настроения, а под “прошедшим”, - видимо, детство, беззаботная дружба с братьями.

Если бы Блок в Барнаул все-таки поехал, это, несомненно, стало бы приобретением для городского мифа, но, возможно, обернулось бы крупной потерей для русской поэзии. Чувство Блока к Менделеевой было, как известно, очень глубоко и серьезно, поэтому если бы он получил от нее другой ответ на свой вопрос о поездке в Барнаул, это могло бы подтолкнуть его к непредсказуемым решениям и изменить всю его судьбу. Символисты, в том числе и Блок,  воспринимали “уход в народ” как реализацию основных положений их жизнетворческой программы. Не случайно А.М.Добролюбов, поэт-декадент, порвавший в 1898 г. с литературой и возглавивший крестьянскую секту, считался среди символистов почти “святым”. Блок был не чужд стремлений к “опрощению”, погружению в стихию “скифства”. Например, уже в 1902 году, в письме А.В.Гиппиусу от 23 июля Блок пишет: “Брюсов жалуется, что он не Скиф (!). Это смешно, но бог знает, как правильно. <...> Неужели плеяда гибнущих застрельщиков (Антоний, Добролюбов, Ореус, Эрлих!) не говорит о границе, до которой мы дошли” [8].

В 1903 году Блок пишет стихотворение “А.М.Добролюбов”, заглавный герой которого, кстати, “после 1915 года с частью последователей перебрался в Сибирь, где занимался землеройными работами в районе Славгорода до 1923 года”. [9] Уместно здесь напомнить и о том, что эпиграфом к “Скифам” Блока послужила первая строка стихотворения Вл. Соловьева “Панмонголизм”, в тексте которого далее упоминается Алтай:

От вод малайских до Алтая 
Вожди с восточных островов 
У стен поникшего Китая 
Собрали тьмы своих полков.

Как видим, смысловой потенциал альтернативы, стоявшей перед Блоком на пороге нового века - “Прекрасная Дама или Барнаул” - не был полностью исчерпан летом 1901 года. Поздние “скифские” произведения поэта вновь актуализируют в его творчестве восточные, в том числе алтайские мотивы. Примечательно, что процитированную выше дневниковую запись, в которой фигурирует Барнаул, Блок делает в том же году, когда написаны “Скифы” (1918).

Что же касается 1901 - 1902 гг., то в этот период Барнаул, как отвергнутая альтернатива, закономерно предстает в переписке Блока в сугубо негативном свете. Письма к А.А., С.А. и Ф.А.Кублицким-Пиоттух позволяют реконструировать блоковский образ Барнаула и определить его место в индивидуальной географии поэта.

Уже в первом письме брату Андрею в Сибирь (от 5 сентября 1900 г.) Блок выстраивает оппозицию “Шахматово - Барнаул”: “ Мне очень жаль, что в Барнауле грязно и некрасиво, но я думаю, что ты и Фероль скоро привыкнете и вам не будет скучно, потому что всякий будет учиться и читать, а также вы будете играть на биллиарде. <...>. В Шахматово теперь очено хорошо и, я думаю, гораздо красивее и лучше, чем в Барнауле” [10]. Похожую мысль Блок высказывает и в письме от того же числа, адресованном тете: “Не очень, по-видимому, выгодно для Томской губернии сравнение ее с Московской, а особенно уж ваши места не много говорят за себя”(363) [11]. Шахматово воспринималось Блоками как “Русь настоящая” (определение матери поэта), “благоуханная глушь”, поэтому Барнаулу Шахматово противопоставляется не как центр периферии, а как мир эстетизированный - аморфному и безобразному.

Письмо от 6 октября написано из Петербурга, поэтому Барнаул сравнивается Блоком уже не с Шахматовым, а с российской столицей: “В Петербурге жить гораздо приятнее, чем в Барнауле, но погода хуже, чем у вас, иногда идет дождь, на улицах грязь и воздух очень плохой, пахнет дымом. На деревьях еще много листьев, мы были в Ботаническом саду 2 раза и смотрели новые большие цветы, называются Victoria regia. Они некрасивые <...>“ (354). Начав с противопоставления двух городов, Блок, как бы противореча себе, характеризует Петербург при помощи тех же эпитетов, что применял в предыдущем письме к Барнаулу (“грязный”, “некрасивый”). И все же вновь возвращается к заданной антитезе, которая подспудно возникает в письме к А.А.Кублицкому-Пиоттух от 19 ноября: “Не погружайся также в глубокие думы и, когда ходишь по улицам, думай, что они очень чисты и красивы” (355). И Петербург, и Барнаул - города, провоцирующие у их жителей раздвоение сознания, надстраивающие над реальным миром мир фантомов. Но если прекрасная архитектура Петербурга порождает кошмарные призраки, то грязные и некрасивые улицы Барнаула, напротив, принуждают человека бежать от них в мечту.

Блок в ноябре 1900 г., по его собственному признанию, часто “находится по отношению к земному в меланхолическом состоянии”(365). При этом ему кажется, что грубое и неэстетизированное “земное” должно бы еще более усугубить такие настроения: “Вероятно и вы в Барнауле разделяете наши настроения, притом на довольно реальной почве, вполне себе представляю это” (365).

Еще одна характеристика блоковского Барнаула, возникающая в  письмах поэта неоднократно, развивает щедринский образ уездного города Глупова. Своего брата Андрея Блок называет то “глупым сибиряком”(361), то “барнаульским идиотом”(357; см. также с.354).

Надо заметить, что этот признак Барнаула является в русской культуре довольно устойчивым. Так, например, в горьковском “Рассказе о необыкновенном” (1924) главный герой - доморощенный мыслитель Яков Зыков - много лет живет в Барнауле, что впоследствии становится решающим фактором его судьбы: “- Я, счастливым случаем, уцелел от смертной расправы; арестовали меня с этим часовщиком, и повели расстреливать; вдруг унтер присматривается ко мне, спрашивает: “Ты, хромой, откуда - не из Барнаула ли? Ну, - говорит солдатам, - я его знаю, это - дурак! Я его очень хорошо знаю, он у доктора в кучерах жил”. Я - обрадовался, шучу: “Дураков зачем убивать? Это умников перебить надобно, чтоб они нам, дуракам, простую жизнь нашу не путали”. Унтер толкнул меня в переулок, кричит: “Ступай прочь, сукин сын, моли бога за нашу доброту”. Убежал я, а часовщика расстреляли” [12].

Борис Гребенщиков в автокомментарии к своим “Песням” пишет о восприятии жителями различных городов России песен Александра Вертинского: “петь эти песни по разным городам и весям России было истинным удовольствием - не в последнюю очередь оттого, что реакция зала всегда была непредсказуема и много рассказывала нам о положении дел в городе. Так, при исполнении “Без Женщин”, например, в Новосибирске, зал заходился аплодисментами после фразы “простой шотландский виски”; в Москве то же происходило в качестве реакции на “свой уютный холостяцкий флэт”, в то время как Самара встречала овациями “истерические измены и запоздалые сожаления”. В Ставрополе понимающе хлопали на “проснуться одному”. Барнаул же - вероятно, не в силах справиться с далеким от жизни сантиментом - напряженно молчал” [13].

Для Блока Барнаул - еще не край света, в этой роли выступает Сахалин, упомянутый в одном из его “барнаульских” писем. “Я написал тебе письмо не потому, что тебя люблю, но потому что очень боюсь, что ты сошлешь меня на остров Сахалин!”(354) - пишет он брату Андрею.

В произведениях другого русского писателя Барнаул, расположенный практически в географическом центре материка, превратится в крайнюю точку обитаемого мира, в грань, отделяющую еще знакомый мир от “неизведанной земли” уже окончательной мизерабельности, безвестности, захолустья.

 3.Barnaultima Thule [14]

В пьесе В.В.Набокова “Событие” место действия лишено конкретных географических примет. И только в разговорах героев упоминаются два реальных топонима. Выбор их необычен - Париж и Барнаул. С богемными парижскими нравами ассоциируются в сознании деревенского жителя Мешаева Второго запутанные отношения в семье Трощейкиных. И хотя город, в котором живут герои пьесы, подчеркнуто провинциален, в их представлении существуют места гораздо более глухие. Любителя совать нос в чужие дела Ревшина Любовь Трощейкина презрительно именует “Шерлоком Холмсом из Барнаула”пьесе и профессиональный частный детектив - Барбошин, чья фамилия почти [15]. Есть в полностью тождественна фамилии героя, так и не появляющегося на сцене - фантомного злодея Барбашина. Барбошин тоже в некотором смысле  “Шерлок Холмс из Барнаула”, то есть псевдо-Холмс:

“Барбошин (Мешаеву). По некоторым внешним приметам, доступным лишь опытному глазу, я могу сказать, что вы служили во флоте, бездетны, были недавно у врача и любите музыку.
Мешаев Второй. Все это совершенно не соответствует действительности” [16].

Вместе со своим двойником Барбашиным этот “Шерлок Холмс” сближается с Барнаулом, как на фонетическом уровне, так и через сему “варварства”, имплицитно включенную в их фамилии.
Почему же Набоков упоминает именно Барнаул?
В романе “Дар”, подготовленном писателем к публикации в 1937 - 1938 годах (когда писалось “Событие”), Набоков ссылается на мнение биографа Н.Г.Чернышевского Ю.М.Стеклова: “Стеклов считает, что при всей своей гениальности Чернышевский не мог быть равен Марксу, по отношению к которому стоит-де, как по отношению к Уатту - барнаульский мастеровой Ползунов” [17]. Стекловское сравнение Маркса с Уаттом далеко не случайно. В подтексте этого сравнения - определение Марксом революций как “локомотивов истории” (Уатт - изобретатель паровой машины). Писатель, с которым постоянно сопоставляли Набокова, - Ю.Олеша в романе “Зависть” (1927) уподобляет представителя нового мира Володю Макарова то Эдисону, то - более развернуто - Уатту:

“Андрей ударял кулаком по столу. Абажур на лампе подскакивал, как крышка на чайнике <...>. Андрей вспоминал: Джемс Уатт смотрит на крышку чайника, прыгающую над паром. Известная легенда. Известная картинка. Джемс Уатт изобрел паровую машину.
- Что же ты изобретаешь, мой Джемс Уатт? Какую машину изобретаешь ты, Володя? Какую новую тайну природы обнаружишь ты, новый человек?” [18].

Любопытно, что Олеша использует здесь известную формулировку автора “Что делать?” (“новые люди”), что позволяет поставить в один ряд с Уаттом не только Макарова, но и самого Чернышевского.

В советской культуре паровоз, поезд - постоянный символ движения к светлому будущему (отметим попутно, что и отец Володи Макарова - паровозостроитель). В этом контексте понятно, почему в творчестве Набокова поезд ассоциируется с тоталитарным обществом: “Огород в соседстве фабрики с непременным звуковым участием где-то маневрирующего паровоза <...> вот нынешний образ моей страны“ (“Истребление тиранов”) [19]. “Как только сели в вагон, и поезд двинулся, его начали избивать, - били долго и довольно изощренно” (“Облако, озеро, башня”) [20].

Сравнение в “Даре” Чернышевского с изобретателем паровой машины Ползуновым подготовлено упоминанием ранее о том, что будущий автор романа “Что делать?” много времени посвятил созданию вечного двигателя. Не забывает Набоков подчеркнуть и восхищение юного Чернышевского поездом: “Да, видел воочию поезд, - о котором еще так недавно мечтал бедняга Белинский (предшественник), когда, изнуренный чахоткой, дрожащий, страшный на вид, часами бывало смотрел сквозь слезы гражданского счастья, как воздвигается вокзал” [21].

В том же 1938 году Набоков написал вторую свою крупную пьесу “Изобретение Вальса”. В предисловии 1965 года к американскому изданию этой пьесы автор говорит о “безжалостных махинаторах из Томска или Атомска” [22]. Подразумеваются руководители советского государства, сделавшие, с точки зрения Набокова, Россию безнадежно провинциальной страной. Указывает Набоков и на то, что его пьеса предвосхитила создание атомного оружия. Действительно, главный герой пьесы Сальватор Вальс - человек, который якобы изобрел оружие огромной разрушительной силы, способное действовать на любом расстоянии. Вальс становится диктатором мира, но, как выясняется в финале пьесы, - лишь в своем воображении. По ходу действия пьесы реальность порой пробивается сквозь бред “диктатора”, и когда ему приводят вместо “тридцати юных красавиц” “двух шлюх и трех уродов”, он в гневе восклицает: “Кто я, - коммивояжер в провинциальном вертепе или царь мира, для желаний которого нет преград?” На что получает от своего приближенного ответ: “Право не знаю. Вопрос довольно сложный...” [23]. Иначе говоря, Вальс как бы спрашивает: “Где я? В Томске или в Атомске?” (Набоков говорит, что Вальса мучают “мрачные и таинственные воспоминания, связанные с Сибирью, так странно вызываемые в нем панихидой по каторжнику, спетой шлюхой” [24]).

“Антихрист” Вальс - фигура, стоящая в одном ряду с набоковским Чернышевским, погубителем России. Не важно, что Чернышевский пытался изобрести “перпетуум мобиле”, а Вальс мечтает о “телеморе”. Ведь цель того и другого изобретателя - облагодетельствовать человечество (“созданием вечного двигателя Чернышевский рассчитывал “поставить себя величайшим из благодетелей человечества”” [25]). Беда обоих героев Набокова, что особенно подчеркивается писателем, в искаженном визуальном восприятии действительности.

С другой стороны, Вальс такой же фантом, как и Барбашин из “События”. По справедливому замечанию Ив.Толстого, обе пьесы написаны на “тему влиятельного, но не всегда могущественного миража” [26]. Медиатором между двумя героями является пушкинский Сильвио, с именем которого путает имя Сальватора Вальса военный министр, и с которым довольно прозрачно соотнесен Барбашин как мститель, отказавшийся от мщения.

Из героев этих трех набоковских произведений выстраивается целая галерея изобретателей, отражающихся друг в друге: “барнаульский мастеровой Ползунов” = Чернышевский (оказывающийся своеобразным “Карлом Марксом из Барнаула”) = Сальватор Вальс (диктатор из Томска/Атомска, к тому же, несомненно проецируемый на Ленина).

Как видим, функции Барнаула и Томска в текстах Набокова похожи. Их сближает сочетание дремучей провинциальности с самой передовой научно-технической оснащенностью, что и есть в глазах Набокова основной признак “советскости”. Коммунистическая Россия превращается в “Сибирь” - место ссылки и каторги. В этом смысле “Шерлок Холмс из Барнаула” сопоставим с “советскими сыщиками” [27] ранней набоковской пьесы “Человек из СССР”.

Герои Набокова, утратившего Родину, нередко живут в придуманных ими странах: Ultima Thule (см. фрагменты неоконченного романа “Solus rex”), Зоорландия, Ульдаборг, Синистербад, Зембла. Как правило, это страны, находящиеся на севере. Барнаул для Набокова - скорее восток, так как советский режим воспринимается писателем в качестве разновидности восточной деспотии. В интервью, данном Пьеру Домергу в 60-е годы, Набоков сказал: “могу предсказать: в один прекрасный день Россия и Китай, срастаясь границами зла, попробуют завоевать Запад <...> “ [28]

Существенно, что оба раза, когда Барнаул появляется в текстах Набокова, сибирский город противопоставляется Англии как стране высоких достижений человеческого интеллекта (Джеймс Уатт, отчасти К.Маркс - долгое время живший в Англии, Шерлок Холмс). Понятно, что русский писатель относится к этим достижениям (научно-техническая революция Уатта, “локомотивы истории” Маркса, дедуктивный метод Холмса) без восторга - даже в их “английском” варианте, не говоря уже о “барнаульском”.

Сопряжение Англии и Сибири имеет место не только в произведениях Набокова, но и в его биографии: “ После окончания училища Набоков собирался отправиться в длительную энтомологическую экспедицию по Сибири, а затем поступить в Кэмбриджский университет, но тут-то и произошли те исторические события, которые спутали все его планы” [29]. После Октября 1917 года Набоков уже не мечтал о поездке в Сибирь, а вынужден был эмигрировать. Оказавшись в Европе, он сразу же, в 1919 году поступил в Кембриджский университет, осуществив, таким образом, лишь вторую часть своих планов. Первую их часть реализовал позднее герой романа “Дар” Константин Годунов-Чердынцев.

“Сердце Азии” сохранило свою притягательность и для русских писателей второй половины века. В конце 80-х годов Барнаул посетил один из классиков “советского модернизма” Андрей Вознесенский.

4.Четвертый Рим, Армагеддон и папы-самозванцы

 По впечатлениям от пребывания в сибирском городе поэт написал стихотворение “Барнаульская булла” [30]. Основные элементы “барнаульского мифа” по Вознесенскому таковы: дикость, агрессивность (“а то б пырнули”), святость (“Афонград?”), аграрность (центр сельскохозяйственного края: “АГРАГРАД”), соотнесенность с фольклорным “тридевятым царством”, на пороге которого сказочный герой встречается с бабой Ягой (“Бабьягад?”), и с рериховскими Гималаями (“В вас проступают Гималаи”, “к вам Рерих / шел по струящемуся плато”). Вознесенский ничего не говорит о самом знаменитом барнаульце  Ползунове, но зато апеллирует к мало известному широкой публике эпизоду биографии Достоевского: “Достоевский здесь стал эпилептиком”.

В “Барнаульской булле” задан довольно широкий культурно-исторический контекст, и, в конечном счете, стихотворение, что называется, “удрало штуку” - сыграло с автором злую шутку, породив неуправляемый поток ассоциаций.
“Барнаульская булла” начинается следующими  строками:

15 марта
меня выбрали в Папы российского авангарда.

В них допущена неточность: Папой российского авангарда Вознесенский был не избран, а назван одним из молодых барнаульских поэтов. Тема “выборов” навязана Вознесенскому логикой его текста, в котором “перестроечные”, политические мотивы играют центральную роль. Заканчивается же стихотворение пророчеством:

По предчувствиям моим,
Барнаул - четвертый Рим.
Аминь.
Пятому не бывать.

Автор, конечно, обыгрывает известную формулу “Москва - третий Рим, а четвертому не бывать”. Но расположение парафраза этой формулы в конце стихотворного текста вынуждает читателя поставить “Барнаульскую буллу” в один ряд со стихотворением Вл. Соловьева  “Панмонголизм”, в котором, как уже отмечалось, фигурирует Алтай и в финале которого обыгрывается тот же самый афоризм:

И третий Рим лежит во прахе,
А уж четвертому не быть.

Барнаул, к тому же,  изображается Вознесенским как некий центр панмонголизма (“Гималаи”, “мои избиратели / из Барнаула и Бурятии”, “Ира кореянка”, “летят не сани, / а японские “Ниссаны” и т.п.), а написана “Барнаульская булла” спустя ровно девяносто лет после публикации соловьевских “Трех разговоров...” - еще одного произведения, затрагивающего темы панмонголизма. Самая известная часть “Трех разговоров...”, безусловно, -  “Краткая повесть об Антихристе”. “Барнаульская булла”, как и произведение Соловьева, тоже задает эсхатологическую перспективу:

Белуха - существо,
прикидывающееся вершиной,
под ней свершится
заключительный бой
между Светом и Тьмой.

Эсхатология Вознесенского параллельна христианской, согласно которой последний бой между Светом и Тьмой произойдет “в месте, называемом по-еврейски Армагеддон” (Откр., 16, 16). Ортодоксальная “Библейская энциклопедия” подразумевает под Армагеддоном (что означает “вершина Мегиддо”) “город при подножии горы Кармил” [31].

Сам же “Папа русского авангарда” волей-неволей ассоциируется с магом Аполлонием, ближайшим сподвижником соловьевского Антихриста. Человек дальневосточного происхождения, Аполлоний становится при Антихристе Папой (не признаваемым истинными христианами), и это его возвышение представляет собой реванш панмонголизма. Соловьевский Антихрист - либерал и прогрессист, почти в такой же степени, как автор “Барнаульской буллы”, патетически вопрошающий:

Каин, где брат твой Авель?
Где Вацлав Гавел?
Или не менее патетически восклицающий:
Выборы, выборы!
Пол-обкомов выбили.

Соловьев развенчивал в своем Антихристе не только “ницшеанство” и “толстовство”, но и собственные либерально-утопические иллюзии. Вознесенский же, несмотря на всю амбивалентность отношения к Барнаулу и самому себе (возвеличивание-осмеяние),  похоже, не подозревает о двусмысленности роли “нового Папы” в историософской концепции, возникающей на пересечении трех текстов.

* * * *

Не ставя перед собой цели полностью исчерпать проблему “Барнаул в русской литературе”, соавторы стремились проанализировать наиболее значимые упоминания города в текстах отечественных поэтов и писателей. Поэтому за рамками статьи остались произведения М.Зощенко, В.Шукшина, В.Высоцкого и др.

Рассмотренный материал свидетельствует о главном: Барнаул в зеркале русской литературы обладает “лица необщим выраженьем”. Не стоит смущаться тем, что этот облик далек от идеала, ведь и один из самых красивых, высококультурных городов России - Петербург - имеет мифологию не только наиболее богатую, но и наиболее негативно заряженную, пугающую, инфернальную.

Примечания


[1] Топоров В.Н. Текст города-девы и города-блудницы в мифологическом аспекте // Исследования по структуре текста. М.,1987. С.122.
[2] Енишерлов В.П. Письма Блока к А.А., С.А. и Ф.А.Кублицким-Пиоттух //Литературное наследство. Том 92. Александр Блок. Новые материалы и исследования. Кн.4. М.,1987. С.344.
[3] Из дневника М.А.Бекетовой // Бекетова М.А. Воспоминания об Александре Блоке. М.,1990. С.574.
[4] Там же. С.575.
[5] Блок Л.Д. И быль и небылицы о Блоке и о себе // Александр Блок в воспоминаниях современников. В 2-х т. Т.1. М.,1980. С.155-156.
[6] Там же. С.156.
[7] Блок А.А. Собр. соч. в 8-ми т. Т.7. М.-Л.,1963. С.344.
[8] Блок А.А.Собр. соч. в 6-ти т. Т.6. Л.,1983. С.20.
[9] Иванова Е.В. Добролюбов Александр Михайлович // Русские писатели 1800 - 1917. Биографический словарь. Т.1. М.,1992. С.133.
[10] Письма Блока к А.А., С.А. и Ф.А.Кублицким-Пиоттух // Литературное наследство. Т.92. Кн.4. М.,1987. С.353. Далее ссылки на это издание в тексте с указанием страниц в скобках.
[11] Томская и Московская губернии упоминаются потому, что Барнаул принадлежал к первой из них, а Шахматово ко второй.
[12] Горький М. Полн. собр. соч. в 25-ти т.  Т.17. М.,1973. С.539.
[13] Б.Г. Песни. Тверь, 1997. С.520 - 521.
[14] Ultima Thule (лат.) - “крайняя, предельная земля”.
[15] Набоков В. Пьесы. М.,1990. С.129.
[16] Набоков В. Пьесы. С.167.
[17] Набоков В. Собр. соч. в 4-х т. Т.3. М.,1990. С.220.
[18] Олеша Ю. Повести и рассказы. М.,1965. С.88.
[19] Набоков В. Собр. соч. в 4-х т. Т.4. М.,1990. С.387.
[20] Там же. С.426.
[21] Набоков В. Собр. соч. в 4-х т. Т.3. С.194.
[22] Набоков В. Пьесы. С.249.
[23] Там же. С.225, 226.
[24]  Там же. С.251.
[25] Дарк О. Примечания к роману “Дар” // Набоков В. Собр. соч. в 4-х т. Т.3. С.468.
[26] Толстой Ив. Набоков и его театральное наследие // Набоков В. Пьесы. С.39.
[27] Набоков В. Пьесы. С.285.
[28] Звезда. 1996. №11. С.63.
[29] Долинин А. Цветная спираль Набокова // Набоков В. Рассказы. Приглашение на казнь. Эссе. Интервью. Рецензии. М.,1989. С.441.
[30] Вознесенский А. Аксиома самоиска. М.,1990. С.59 - 64.
[31] Библейская энциклопедия. М.,1891. С.60.

 

Октябрь 2017
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
« Фев    
 1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031  
Анонсы